Звезда пленительного счастья, или История о жертвенной любви

В этом году исполнилось сорок два год, как на советские экраны вышел фильм "Звезда пленительного счастья". Вышел - и стал событием. Так же, как и песня Б.Окуджавы "Кавалергарды, век недолог..." В основу фильма была положена реальная история о любви И.А. Анненкова и француженки Полины Гёбль.

Первым, кого вдохновила история Ивана Анненкова и Полины, стал Александр Дюма. О любви французской модистки и русском бунтовщике-аристократе он написал роман "Учитель фехтования", который был строжайше запрещен русской цензурой. Впервые в России роман был выпущен только в 1925 г.

С 1823 г. Полина, родившаяся в Нанси, работала в Москве продавщицей в модном магазине Дюманси, где в июне 1825 г. и познакомилась с Иваном Анненковым. "Вечером я получила письмо за подписью Анненкова... Оно было с начала до конца объяснением в любви. Но в письме этом меня удивило одно обстоятельство - в нем не было никаких соблазнительных предложений и обещаний: в нем говорилось о завоевании моего сердца, но не о покупке его... Будь я девушкой из общества, я отослала бы графу его письмо, не читая. Но ведь я была скромная модистка: я прочитала письмо и сожгла его", - так описывала Дюма в "Учителе фехтования" знакомство двух молодых людей.

Поручик Кавалергардского полка Иван Анненков, по воспоминаниям современников, был высок, голубоглаз, очень хорош собой. Любил носить панталоны из светлой замши, подчеркивающие достоинства его прекрасно очерченной фигуры... Когда на балу доходил черед до мазурки, императору специально напоминали об этом, и он, оставив своих партнеров по картам, шел специально полюбоваться на Анненкова.

Девятнадцатого декабря 1825 г. Анненкова арестовали. На следствии он вел себя достойно. На вопрос Николая I: "Почему не донес на общество?", ответил: "Тяжело, нечестно доносить на своих товарищей". Он был лишен чинов и дворянства, приговорен к двадцати годам каторжных работ и вечное поселение в Сибири. (Позднее приговор смягчили.)

После ареста Полина с трудом добилась свидания. На свидании ей удалось шепнуть своему любимому только две фразы: "Я поеду с тобой в Сибирь" и "Скоро увидимся!"

После она написала прошение на имя императора: "Позвольте просить, как милости, разрешения разделить ссылку моего гражданского супруга... Я всецело жертвую собой человеку, без которого я не могу долее жить. Это самое пламенное мое желание... Молю на коленях об этой милости..."

Пока ожидался ответ императора, влюбленные обменивались письмами. Из письма Анненкова: "Ангел, которого я обожал всю мою жизнь! Я не смею больше словами выражать все чувства, которые ты мне внушаешь. С того времени как я знаю, что ты настаиваешь на выполнении обещанной жертвы, молчаливое восхищение - вот единственное чувство, дозволенное человеку, который недостоин тебя ни в каком отношении. Ты... божественная женщина! Не напрасно я восхищался этой твердостью характера, этой самоотверженностью, которые являются уделом только высших существ. 

Ах, дорогой друг, как я недостоин тебя, и какие блага на этой земле могли бы отплатить тебе за такое героическое самоотвержение. Только бы ты никогда не пожалела о том, что ты делаешь для человека, который, вероятно, никогда не будет в состоянии вознаградить тебя... Осыпаю тебя поцелуями, так же как и мою дочь. Приезжай, ради Бога, и пиши мне, ты можешь это делать. Пришли мне твой портрет и портрет моей дочери, если я не увижу тебя скоро". 

Полина оставила после себя много дневниковых записей, которые начала вести отчасти из-за желания развеять некоторые несуразности, допущенные Дюма в своем романе. Из этих записок мы можем проследить историю их любви. "Из Москвы до Иркутска я доехала в 18 дней и потом узнала, что так ездят только фельдъегеря. Зато однажды меня едва не убили лошади, а в другой раз я чуть-чуть не отморозила себе все лицо, и если бы на станции не помогла мне дочь смотрителя, то я, наверное, не была бы в состоянии продолжать путь. В этот день было 37° мороза... Вопреки уверениям Александра Дюма, который в своем романе говорит, что целая стая волков сопровождала меня всю дорогу, я видела во все время моего пути в Сибирь только одного волка..."

Полина знала, что перед отъездом ее вещи будут досматриваться, поэтому подальше спрятала ружье, деньги, часы и немногочисленные украшения. В дороге она узнала, что княгиня Трубецкая, рожденная графиня Лаваль, проезжая летом к своему мужу, отбывающему ссылку в Сибири, должна была бросить в этом городе свою карету, которая сломалась дорогой и починить которую было некому. "Эта женщина, - пишет Полина, - воспитанная в роскоши, выросшая в высшем кругу, изнеженная с детства, проскакала 1750 верст в сквернейшей тележке..."

Около Красноярска губернатор Енисейской губернии, с любопытством прочитав ее иностранную фамилию, подошел к Полине с расспросами: каким образом, не говоря по-русски, она решила ехать так далеко; но когда она ему объяснила, куда именно едет, с большим участием отнесся к ней и просил поклониться всем осужденным.

"Везде нас принимали, - пишет Полина Гёбль, - как будто мы проезжали через родственные страны; везде кормили людей отлично, и когда я спрашивала, сколько должна... заплатить, ничего не хотели брать, говоря: "Только Богу на свечку пожалуйте". В Читу я спешила приехать к 5 марта, день рождения Ивана Александровича, и мечтала, что тотчас же по приезде увижу его... Но только на третий день моего приезда привели ко мне Ивана Александровича. Невозможно описать нашего первого свидания, той безумной радости, которой мы предались после долгой разлуки, позабыв все горе и то ужасное положение, в котором находились. Я бросилась на колени и целовала его оковы".

Мария Волконская вспоминала после: "Анненкова приехала к нам, нося еще имя м-ль Поль. Это была молодая француженка, красивая, лет тридцати; она кипела жизнью и весельем и умела удивительно выискивать смешные стороны в других. Тотчас по ее приезде комендант объявил ей, что уже получил повеление его величества относительно ее свадьбы. С Анненкова, как того требует закон, сняли кандалы, когда повели в церковь, но, по возвращении, их опять на него надели. Дамы проводили м-ль Поль в церковь; она не понимала по-русски и все время пересмеивалась с шаферами - Свистуновым и Александром Муравьевым. Под этой кажущейся беспечностью скрывалось глубокое чувство любви к Анненкову, заставившее отказаться от своей родины и от независимой жизни".

Венчание состоялось 4 апреля 1828 г. в Михайло-Архангельской церкви Читы. По воспоминаниям Н.Басаргина, комендант острога С. Лепарский вызвался быть посаженным отцом, а Наталья Дмитриевна Фонвизина - посаженной матерью... И Полина, и Лепарский были католиками... "Произошел даже казус: церковь в Чите двухэтажная, коменданту показалось, что надо идти на второй этаж, он подхватил невесту под руку, и по жуткой скрипучей лестнице, которая, казалось, с трудом удерживала тучного генерала, они еле добрались наверх лишь для того, чтобы под общее веселье спуститься тотчас же вниз. Свадьба была событием для всей Читы и праздником для декабристов... Это была любопытная и, может быть, единственная свадьба в мире. На время венчания с Анненкова сняли железа и сейчас же по окончании обряда опять надели и увели обратно в тюрьму".

Полина, дважды отказавшая Анненкову, самому завидному жениху Москвы, венчаться, стала женой ссыльнокаторжного и была счастлива. Она вышла замуж за обожаемого ею человека и с гордостью носила имя Прасковьи Егоровны Анненковой.

Евгений Иванович Якушкин, сын декабриста И.Д. Якушкина, вспоминал позднее: "Упасть духом он (Анненков - О.Б.) мог бы скорее всякого другого, но его спасала жена. Как бы ни были стеснены обстоятельства, она смеется и поневоле поддерживает бодрость в других... Анненков женился на ней и хорошо сделал, потому что без нее со своим характером совершенно погиб бы".

Жизнь была неимоверно тяжелой, но Полина не сдавалась: "В те дни, когда нельзя было идти в острог, мы ходили к тыну, которым он был окружен, первое время нас гоняли, но потом привыкли к нам и не обращали внимания. Мы брали с собою ножики и выскабливали в тыне скважинки, сквозь которые можно было говорить..."

Ее воспоминания поражают оптимизмом: "Надо сказать, что много было поэзии в нашей жизни. Если много было лишений, труда и великого горя, зато много было и отрадного. Все было общее - печали и радости, все разделялось, во всем друг другу сочувствовали. Всех связывала тесная дружба, а дружба помогала переносить неприятности и помогала забывать многое".

В 1830 г. Анненкова перевели в Петровский завод. Здесь свидания разрешались чаще. Прасковья Егоровна купила небольшой домик, обзавелась хозяйством - купила скот.

И вот в таких условиях Полина сумела родить Анненкову 18 (!) детей! Правда, до взрослого возраста дожили всего семеро, но оно и неудивительно.

Через несколько долгих лет по ходатайству родных Анненкову разрешили переехать в Туринск с условием службы в земском суде. Это несколько облегчило материальное положение многодетной семьи. Анненков "состоял чиновником особых поручений при губернаторе, а потом начальником отделения в приказе о ссыльных, служил в приказе общественного призрения, а в 1845 г. назначен заседателем.

Летом 1841 г. Анненковым было разрешено перебраться в Тобольск, где они и прожили пятнадцать лет до амнистии 1856 г. После амнистии Анненковы перебрались в Нижний Новгород. Там Анненков был произведен в надворные советники.

Вскоре этот город посетил, путешествующий по России Александр Дюма. Нижегородский губернатор устроил в честь знаменитого писателя званый вечер, заранее предупредив, что его ждет сюрприз. Об этой встрече Дюма написал в своей книге "Путевые впечатления. В России": "Не успел я занять место, как дверь отворилась, и лакей доложил: "Граф и графиня Анненковы". Эти два имени заставили меня вздрогнуть, вызвав во мне какое-то смутное воспоминание. "Александр Дюма", - обратился губернатор Муравьев к ним. Затем, обращаясь ко мне, сказал: "Граф и графиня Анненковы, герой и героиня вашего романа "Учитель фехтования". У меня вырвался крик удивления, и я очутился в объятиях супругов".

В 1860 г. у Анненковых гостил известный историк Михаил Семевский. Внучка Анненковых В. Брызгалова вспоминает, как бабушка рассказывала ему о пережитом. И, отдавая должное ее увлекательным образным воспоминаниям, он уговорил ее записать их.

Запись происходила следующим образом: Анненкова вела свой рассказ на французском языке, а ее дочь Ольга Ивановна Иванова записывала его на русском. "В один из сентябрьских вечеров 1876 г. Полина Егоровна вспоминала переезд из Читы в Петровский завод... И вдруг, усталая, попросила перенести беседу на завтра. А утром ее нашли в постели мертвой. Ее не стало 14 сентября 1876 года". Ей было 76 лет. До конца своих дней Полина Анненкова не снимала браслет и нагрудный крест, вылитый из кандалов мужа, − словно напоминание о тяжелых, трагических днях и преодолевающем все трудности великом чувстве любви.

После смерти Анненков он впал, по словам внучки, "в болезненное состояние и последнее время своей жизни страдал черной меланхолией". Он скончался через год и четыре месяца после смерти Полины и был похоронен в нижегородском Крестовоздвиженском женском монастыре, рядом со своей женой, так горячо его всю жизнь любившей и бывшей ему самым верным и преданным другом.

В Нижнем Новгороде, где супруги прожили последние годы своей жизни, на главной улице не так давно была открыт памятник, посвященный декабристу Анненкову и его жене, француженке Полине Гёбль, памятник вечной жертвенной любви.

DİGƏR XƏBƏRLƏR